С.С. Фолимонов  За тенью «набеглого царя»
из истории одного неосуществленного замысла

Источник: «Волга - XXI век». - 2005. - №№7-8. - С. 179-192.

Сергей Станиславович Фолимонов

Кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка и литературы Саратовской государственной юридической академии.

За тенью «набеглого царя»
из истории одного неосуществленного замысла

1. Рождение замысла

       Короленко – исторический романист… Звучит как будто диссонансом для тех, кто более или менее знаком с творчеством этого выдающегося писателя. А между тем… «Я давно к вам собирался, –  говорил Владимир Галактионович уральскому учителю-интеллигенту М.Е. Верушкину, – цель для этого особую имею: собрать побольше материала для повести о Пугачеве. Эта повесть у меня уже начата, главы две-три написаны, но необходимо поглядеть на всю эту местность, где он действовал». 
       Парадоксально, на первый взгляд, что события Крестьянской войны 1773 – 75 годов и загадочная фигура ее вождя Емельяна Пугачева вот уже третье столетие будоражат воображение русских писателей. Едва ли не каждое новое литературное поколение обращается к этой драматической странице российской истории. Но, может быть, это-то как раз и закономерно. Стремительные повороты в общественном развитии, социальные катаклизмы – и вечно несчастный человек с маленькой мечтой о земном рае… А ведь как порой хочется верить, что он где-то рядом, и к нему приведет новоявленный мессия…
       Первые художественные опыты по осмыслению пугачевской темы сделаны еще современниками легендарного героя. Среди них такие блистательные для XVIII века имена, как А. Сумароков («Стансы граду Синбирску» и «Стихи на Пугачева»), Г.Р. Державин  («Ода на смерть А.И. Бибикова» и «Эпистоль к генералу Михельсону»), не говоря уже о писателях и поэтах второго плана. Атмосфера Пугачевского восстания, которая долгое время не могла рассеяться на великих российских просторах, рождала порой книги, проникнутые революционным духом. Таково, к примеру, «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева. Тогда же определяется  общая концепция образа Пугачева и  движения в целом. Так, в комедии Н. Веревкина, служившего в походной канцелярии графа Панина, «Точь-в-точь» о пугачевцах можно было прочесть следующее: «...там давили, здесь душили, тут жгли, в ином месте грабили, индо треск шел...» Столь однолинейная оценка драматурга происходила не от личных симпатий и антипатий, ее определял век, а заблуждений века не избежали даже самые выдающиеся его сыновья.
        Фигура Пугачева стала символом бунтарства, варварства, анархии. Образ, психологически  насыщенный ощущением опасности, представлялся антиподом всего цивилизованного и разумного (для рационалистического XVIII века это много значило). Лаконичнее других все вышесказанное выразила  Екатерина Вторая в ставшей классической оценке главного творения А.Н. Радищева: бунтовщик хуже Пугачева. Судя по шкале, оценивающей преступления века, это что-то из ряда вон выходящее. В.Г. Короленко в «Пугачевской легенде на Урале» четко формулирует причины такой концепции, видя их в «первоначальном испуге «общества», ощущавшего, что «вся сила народного движения направлялась именно против него...»  Дальнейшие же изыскания, помимо указанных выше причин, осложнялись из-за фальсификации следственных документов по делу о восстании, производившейся под руководством Павла Потемкина (троюродного брата екатерининского фаворита), и принявшей неуправляемый характер. В результате необыкновенно усердной деятельности сложился «лубочный, одноцветный образ», в то время как «действительный облик живого человека» утопал под суздальской мазней застеночных протоколов». Так перед писателем стала определяться вполне конкретная художественная задача, серьезного решения которой литература не дала. Единственная попытка увидеть в вожде восстания живые человеческие черты была предпринята А.С. Пушкиным в «Капитанской дочке» и в «Истории Пугачева». Но романный образ  проходит на втором плане и детально не разработан, а в исторической  работе больше открытых вопросов, чем ответов. По мнению В.Н. Катасонова, впервые в отечественном литературоведении попытавшегося рассмотреть повесть «Капитанская дочка» в контексте духовных исканий ее автора, Александра Сергеевича как литератора привлекла в пугачевской теме возможность постановки религиозно-нравственной проблемы выбора между революционным и эволюционным путями развития общества. Причем и решение ее совершается на высоте его собственной выстраданной позиции: «…лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений». Пушкин с завидным упорством пытался подтвердить эту мысль, обращаясь к эпохам российских смут и переломов: Борис Годунов – Петр Первый – Емельян Пугачев… У русской истории свои ритмы – у русской души свой опыт их переживания и выживания в них с сохранением самого лучшего и светлого. Для Пушкина «онтологическое основание» этого – в Боге.  Так что в «Капитанской дочке» он не столько историк, сколько историософ. Из этого следует, что автор не ставил перед собой цели глубоко и всесторонне представить нам Пугачева как личность. С легкой руки писателей и поэтов XVIII столетия  легендарный атаман в культурном сознании нации был обезличен и превратился в некий знак, отвлеченный символ. Для «Капитанской дочки» в определенном смысле это подходило, но Пушкин-художник, реалист выбрал иной путь – возвращение от символа к человеку. Сущность новой концепции поэт выразил в известном послании к Денису Давыдову:


              Вот мой Пугач. При первом взгляде
      Он виден: плут, казак прямой.
 В передовом твоем отряде
Урядник был бы он лихой.


       В характеристике явно проглядывает симпатия к герою, доминируют чисто человеческие качества. Она, безусловно, расходится с тоном исторического исследования. Обратим внимание на детали характеристики – плут, казак прямой. Одно вытекает из другого, не поясняя предыдущего, а скорее указывая на невозможность более глубокого проникновения в противоречия плутоватой казачьей натуры. Пушкин отыскал новый знак, более точно определяющий облик атамана, но сущности явления не раскрыл. Под вопросом оставался «коэффициент нравственной ответственности личности» (термин Л.А. Колобаевой), а без него просто немыслима целостная концепция образа. На самом деле, в какой степени осознавал Емельян Пугачев отведенную ему историей роль? Задумывался ли о последствиях собственных действий? Ведь плут, казак прямой, лихой урядник не вписываются в образ народного царя, мудрого благочестивого страдальца, посланного небесами. В одном из уральских исторических преданий, записанных местным собирателем И.И. Железновым, В.Г. Короленко обнаружил любопытнейший мотив, один из тех, что открывают перед художником большие творческие возможности по воссозданию характера во всей  полноте и сложности. Во время откровенного разговора со своей возлюбленной, уральской казачкой Устиньей Кузнецовой, Пугачев признается: «Пусть лучше одна моя голова пропадет, не чем пропадать всей России. Вот теперь идут из Питера ко мне войска и генералы; если ко мне пристанут, – тогда вся Россия загорится, дым столбом станет по всему свету. А когда я женюсь на казачке, – войска ко мне не пристанут, судьба моя кончится и Россия успокоится». 
       В.Г. Короленко продолжил исследование данной проблемы в намеченном Пушкиным русле, отыскивая ответы на поставленные поэтом вопросы, выявляя новые аспекты и важные моменты. Своеобразным катализатором в работе стал роман Г. Данилевского «Черный год», вышедший в свет в 1888 году, как раз в период скрытого вызревания короленковского замысла. Внутренняя полемика с новой литературной версией легендарного народного героя облегчила выстраивание собственной концепции. Короленко оценивает Пугачева Данилевского как «шаг назад  [если считать Пушкина важной положительной вехой  развития пугачевской темы – С.Ф.] в понимании этой крупной... интересной исторической личности». В своей основе исследовательская программа В.Г. Короленко отталкивалась от пушкинской, проходила в ее русле, расширяясь и углубляясь в разработке отдельных деталей и аспектов. Подготовительную работу писатель начинает с тщательного изучения художественной и околохудожественной литературы о Пугачеве, вышедшей в свет в России и за ее пределами начиная с XVIII столетия. Столь обширный экскурс в историю пугачевской темы потребовался Короленко, чтобы определить главные художественные находки и просчеты в работе предшественников, найти собственную нишу для творчества. И такая ниша была писателем найдена. Он решил проследить генезис пугачевского самозванства, считая его специфически русской чертой. О широком интересе писателя к явлению ”самозванщины”  вспоминает и близкий друг писателя, литературовед Ф.Д. Батюшков: «...еще в 1896-ом году были напечатаны его очерки о «Современной самозванщине», выяснение бытовых и психологических условий появления у нас «мнимых сборщиков, странников, калик», «самозванцев гражданского ведомства»  –  мнимых путешественников и всякого рода типов, с той или другой целью присвоивших себе «чужую личность и чужое звание». Батюшков справедливо считает их «прямым подходом к Пугачеву».
       Принципами исследовательской программы определяется и выбор заглавия для романа – «Набеглый царь». Из известной уральской легенды, зафиксированной местным собирателем фольклора И.И. Железновым под условным названием «Видение», В.Г. Короленко выбрал именно социально-утопический мотив, подчеркнув тем самым основную направленность задуманного произведения. В легенде говорится о неизбежности прихода царя-избавителя. Действие ее переносит нас к моменту основания казачьего городка. И некто старец Алексей, указывая место для строительства, предсказывает: «Городу вашему придется испытать коловратности: будут и труси, и мятежи, и кровопролитные брани, и неурядицы. Станут вас нудить насчет креста и бороды, станут заводить солдатские очереди, богопротивные легионы и неполезные штаты. А в едино время появится между вас такой набеглый царь…Вот из-за него-то вы много пострадаете, много крови прольете, много примете горечи».
       Уральская тема входит в круг актуальных для В.Г. Короленко творческих проблем постепенно, на протяжении ряда лет. Своеобразным толчком, давшим импульс воображению писателя, стала работа в Нижегородской архивной комиссии, когда он познакомился с  документами о Пугачевском восстании. Однако еще неясные самому автору идеи и замыслы, первые шаги на пути к какой-то крупной теме, которая бы была тесно переплетена с настоящим и в то же время вскрывала суть тех или иных явлений в их историческом аспекте, уже угадываются в маленьком наброске из записной книжки за 1886 – 1888 годы. Короленко дал ему весьма характерное заглавие – «Романтические грезы». Более детально возникший в нем мотив разработан в отрывке «На Волге».  Действительность диктовала необходимость нащупать возможности духовной и идейной связи  интеллигенции с народом. Точкой пересечения и слияния при этом всегда виделась идея революционного преобразования жизни. Идея эта, по сути своей ложная, и уж во всяком случае, не нацеленная на соединение, а скорее разъединяющая, активно муссировалась русским революционно-демократическим движением. Ощутимый кризис ее в 80-е годы, охватившее всех состояние распутья и «брожения умов» активизировали творческие поиски В.Г. Короленко, определив и их направленность. Документальный материал о Пугачеве, таким образом, материализовал туманные предощущения писательской интуиции, наметил для нее четкие контуры. 
Вообще нижегородский период  («эпоха Короленко», по определению М. Горького!) ознаменовался сильным увлечением отечественной историей. Писатель штудирует историческую литературу, особое внимание уделяя «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьева, прочитанной им целиком. Однако книжного знания было явно недостаточно. Писателя «влекло прикоснуться к подлинной жизни прошлого, в ее бытовых проявлениях», –  пишет Т.А. Богданович, поэтому, «когда его что-нибудь особенно заинтересовывало в найденных там [имеется в виду Нижегородский архив – С.Ф.]  делах, он ехал на место и пытался разыскать в современной жизни следы этого прошлого в сохранившихся остатках старины или в преданиях местных жителей».  Уже тогда, на стадии оформления замысла, В.Г. Короленко вел собственные разыскания во время  поездок в Арзамас летом 1890 года, в Самарскую и Уфимскую губернии в 1891 году. Осознавая ответственность и грандиозность задуманного, он скрупулезными занятиями добился того, что его эрудиция в данном вопросе нисколько не уступала кругозору видных ученых того времени. К.И. Чуковский, бывший свидетелем одной из бесед В.Г. Короленко с историком Е.В. Тарле, славившимся необычайной памятью, отмечает блестящее знание писателем русского восемнадцатого века.  Важно и еще одно замечание современника. «...было видно, – пишет Чуковский, –  что ему самому эта тема дорога и досконально известна».  Речь идет об истории Волги и связанными с ней русскими народными движениями.
       Активизация в разработке народно-освободительной темы происходит в середине 90-х годов и объясняется важными событиями в истории России, характеризующимися стихийным массовым движением  сначала в рабочей городской среде, затем и в деревне. Короленко внимательно наблюдает за происходящим, его дневниковые записи говорят о неустанной работе мысли не только художественной, но и аналитической. 
       Появляются произведения, где В.Г. Короленко делает попытку ассоциативного сближения прошлого с настоящим, используя прием «двойного времени» (Е.Ф. Книппович). Такой прием придает особую силу и остроту рассказу «В облачный день», который благодаря этому «звучит... не только как воспоминание, но как напоминание и как предсказание». Образ ямщика Силуяна, «хранителя народных настроений», –  первый несмелый эскиз к большой теме, нащупывание правдивого и подлинно народного характера, его революционных потенциалов. То же можно сказать о символико-аллегорических деталях пейзажа в очерках «В облачный день» и «За иконой», перекликающихся с пейзажными образами «У казаков». В них красной нитью проходит мотив ожидания великого всемирного сдвига, молчаливой борьбы, свершающейся на небесах и в людских душах:

       «Во всем чувствовалось ожидание, напряжение, какие-то приготовления, какая-то тяжелая борьба. Туманная рать темнела и сгущалась внизу, выделяя легкие белые облачка, которые быстро неслись к середине неба и неизменно сгорали в зените, а земля все ждала дождя и влаги, ждала томительно и напрасно». («В облачный день»)

       «Туча заволокла уже небо, и теперь все сгущалось и падало книзу, опускаясь над полями, на которых побелевшие и поблекшие хлеба бились и припадали к земле. На темном фоне этой тучи несколько оторванных клочков тумана, прохваченных опаловыми отблесками, неслись куда-то тревожно и быстро, точно запоздалые всадники, убегающие вдоль тяжелого фронта атакующей колонны». («За иконой»)

       «Но на этот раз, казалось, облачная рать собирается не на шутку. Солнце садилось в густые кровавые тучи, то тяжело утопая в них, то прорезаясь огненным сегментом сквозь свинцовые туманы. Чуялась какая-то молчаливая борьба… В небе, среди багрово-огненных сполохов, причудливые очертания менялись, как в калейдоскопе. Казалось, - это бледная степь сонно грезит туманными призраками…Облака теснились, выползали друг из-за друга, молчаливо и упорно…Вот какая-то встревоженная толпа, море покорно склоненных голов, по которым скользят отблески пожара. Снизу, колеблясь и волнуясь, взвивается почти к зениту высокое темное облако… Точно сказочный богатырь, выдуманный засыпающей степью…» («У казаков»)

       Это не случайно и не объяснимо одной лишь спецификой видения природы или особенностями писательского стиля. Все говорит о вызревании замысла, большой идеи.
       Рассматривая особенности развития темы крестьянской революции в творчестве В.Г. Короленко конца XIX  века, нельзя не упомянуть и очерк «Божий городок» (1894), написанный под впечатлением от поездки в Арзамас. Старинные каменные избушки (”божьи домики”) и связанные с ними легенды и предания побуждают автора к осмыслению довольно сложного вопроса «об отношении самого народа к своему героическому прошлому». Дело в том, что интеллигенцию смущала жестокость, кровожадность русского бунта, неуправляемая стихийность, сметающая со своего пути и правого и виноватого. Недаром интеллигентный герой «На Волге» в фантастическом разговоре с атаманом затрагивает эту проблему. Таким образом, произведения разных лет тесно связывают размышления о гуманистических началах русского народа. Важно было услышать, что скажет об этом он сам, осудит или нет и почему. Так этика и эстетика устного народного творчества вновь пересекались с творческим поиском писателя, становились объектом пристального внимания и изучения уже на качественно новом уровне, так подспудно готовилась основа для будущего исторического романа о «набеглом царе». Короленко оказывается близка позиция народа, трезво оценивающего деяния своих «заступничков» и в то же время оставляющая за собой право верить, что все, кто лежит под ”божьими домиками”,  «сложили свои головы за дело, которое следует считать святым и хорошим».
Несколько ценных замечаний и наблюдений, которые можно считать художественными находками для романа, мы найдем в рассказе «Художник Алымов» (1896). Полемический характер рассказа, отмеченный всеми исследователями этого произведения и связанный с ситуацией, сложившейся в духовной жизни русского общества того времени, думается, имеет перекличку и с нашей темой. Современность давала В.Г. Короленко новую пищу для размышлений. Былая уверенность в возможности сближения народа с интеллигенцией уступила место тревоге и сомнениям. Они, к сожалению, оказались не беспочвенны. Правда, тогда еще не видели этого в трагедии генетической чуждости двух русских культур: народной и дворянской. Но уже очередной кризис народнического движения вызвал бурю негативных эмоций по адресу «меньшого брата». Мода, определявшая для общества в целом понятие народа и подвижнического служения ему, ушла, оставив после себя раздражение и сожаления. В этой ситуации писатель не мог не ощутить, что данный идеологический кризис наносит удар по тем основам, на которых он строил свой замысел, ставит под сомнение его высший нравственный смысл. Терзания Алымова, без сомнения, близки автору, и отсутствие у героя «цельности», устойчивой «светотени», послужившее причиной тому, что он не в силах создать крупного полотна, где вся жизнь в прошлом и будущем скреплена современностью, бросает отсвет на душевное состояние самого писателя. Ярким примером в этом смысле может служить рассказ Алымова о развитии замысла большого живописного полотна, в итоге закончившегося «этюдишком». Устами  героя В.Г. Короленко высказал близкую ему тогда и впоследствии мысль о невозможности осуществления столь грандиозной идеи в условиях духовного разброда и сумятицы, в своих подступах к теме он видел этюды, осколки ”разбитого зеркала”. И все-таки «Художник Алымов» не дает повода говорить о полном охлаждении В.Г. Короленко к теме крестьянских войн. Было в них то, что пробивалось сквозь сумятицу мыслей о жизни, сквозь интеллигентскую рефлексию. Речь идет о дорогой для писателя мысли, вложенной в уста Хлопуши: «Эх, вы..., малые души, мечтатели... Вот мы, правда, как гром божий били, не разбирая, в куст так в куст, а больше –  в высокие хоромы... Так все-таки –  вон горы нашими именами слывут, Волга доселе нашими песнями стонет. А вы?.. Где ваши песни, где ваши горы?.. Что от вашего поколения останется...»
Последнее    пятилетие    века    характеризуется   полным   погружением В.Г. Короленко в общественную деятельность. Здесь и работа на голоде, и борьба с дворянскими хищениями, и знаменитое Мултанское дело, и поездка в Америку и многое другое. Думается, что, помимо гражданских порывов, было у Короленко стремление на какое-то время отойти от разработки  идеи  романа о Пугачеве, переждать ее кризис. Хотя, конечно же, подспудная работа совершалась непрерывно. В результате жесткой переоценки, которой писатель подверг в эти годы себя и свое творчество, формулируется новая художественная задача, связанная с осмыслением исторических судеб России как экономических, так и духовных сторон проблемы. В частности, это касалось участи кустарных артелей и самобытной общинной формы жизни. Появляется целый ряд очерков, посвященных данной тематике («Павловские очерки», «Наши на Дунае», «Турчин и мы», «У казаков»). Очевидно, что и это новое обстоятельство явилось одним из стимулов уральской поездки 1900-го года. Во всяком случае, размышления о судьбе общины как «оплота» народной «самобытности» звучат в очерках «У казаков» почти постоянно.

2. Между легендой и жизнью,
или уральские каникулы Владимира Короленко

       Твердое решение о поездке в Уральск  писатель принял  зимой 1900-го года. В письме от 8 февраля, адресованном матери, он писал: «На лето, кажется, мы поедем в Уральск. Я наконец хочу исполнить давний свой план – поездить по Уралу, и это очень удобно соединить: в Уральске (в десяти верстах) нам предлагают дачу знакомые – родители подруг Сони и Наташи – Каменские. Значит, у меня тут будет главная квартира, откуда буду совершать поездки в разные стороны». Как видим, у Короленко уже тогда сложилась в общих чертах “стратегия” поездки, где сбор «живых» впечатлений ставился на главное место. Это  связано и со спецификой исторического романа вообще, и с особенностью пугачевской темы, в частности. Необходимость побывать на месте события и впитать флюиды, витающие здесь, была осознана еще В. Скоттом. Вслед за ним большинство выдающихся русских писателей и поэтов считали этот этап необходимым условием для создания правдивого исторического полотна. Не стал исключением и В.Г. Короленко, стремившийся, по словам Ф.Д. Батюшкова, увидеть «основное гнездо пугачевщины», «проследить путь Пугачева», «напечатлеться видами местности». Уже значительно позднее, работая над «Пугачевской легендой на Урале», писатель сам с предельным лаконизмом сформулирует главную цель поездки: «Попытаться собрать еще не вполне угасшие старинные предания, свести их в одно целое и, быть может, найти среди этого фантастического нагромождения живые черты, всколыхнувшие на Яике первую волну крупного народного движения...»
       В.Г. Короленко прибыл в Уральск 19 июня 1900 года и поселился на даче художника М.Ф. Каменского. Здесь он сразу попал в круг людей, родственные корни которых уходили вглубь уральской истории. Жена Каменского Алевтина Яковлевна, в девичестве Шелудякова, и ее брат, казачий офицер Павел Яковлевич были потомками ближайших сподвижников Пугачева. Как считает Н.М. Щербанов, именно Шелудяков стал гидом Короленко в первых поездках по Уральску и окрестностям. О  впечатлениях писатель подробно сообщает друзьям, знакомым и родственникам. Общий тон их весьма благожелательный и приподнятый. Обращает на себя внимание одна существенная деталь, своего рода мотив, красной нитью прошедший через всю переписку эти месяцев. Короленко постоянно подчеркивает не покидающее его ощущение некоей ауры, сгущенной творческой атмосферы казачьего городка и прилегающих станиц. Правда, романтически окрашенный взгляд на мир и в прежние годы отличал писателя (вспомним хотя бы волжские впечатления), однако замкнутость, заповедность казачьего быта,  уклада, духовной культуры, весьма своеобразное мировоззрение уральцев давали и объективную основу для подобных ощущений. Уже в первом письме Ф.Д. Батюшкову из Уральска читаем: «На всех нас первый день нашего пребывания произвел отличное впечатление. А для меня вдобавок среди тишины этих садов и лугов бродит загадочная тень, в которую хочется вглядеться. Удастся ли, – не знаю».
Промелькнувший в переписке мотив  широко использован  в очерках «У казаков». Уже с первых страниц заметно, с каким интересом вглядывается автор в реалии экзотичной для него казачьей жизни. В деталях одежды, в поведении уральцев, в их манере говорить, в забавных и любопытных дорожных происшествиях он видит “знаки”, полные философского смысла и многое для него проясняющие. Например, внимание писателя привлекает пестрая этническая картина городка, стоящего на границе Европы и Азии: «Из города к садам по пыльной дороге ползли телеги с бородатыми казаками, ковыляли верблюды, мягко шлепая в пыль большими ступнями. На горбу одного из них сидел киргиз в полосатом стеганом халате, под зонтиком, и с высоты с любопытством смотрел на велосипедиста в кителе, мчавшегося мимо. Верблюд тоже повернул за ним свою змеиную голову и сделал презрительную гримасу. Я невольно залюбовался этой маленькой сценой: медлительная, довольно грязная и оборванная, но величавая Азия смотрела на юркую и подвижную Европу...» Художественное восприятие действительности рождает яркий развернутый образ, необычайно живой, слегка ироничный и во многом символичный.
       Изучение особенностей жизни казачьей общины В.Г. Короленко начал с Уральска. В старой, изначальной части города, так называемых куренях, бережно сохранялись памятники старины, безмолвные свидетели бурных событий Крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева. Среди них – дом, принадлежавший некогда казаку Кузнецову, дочери которого на недолгий срок суждено было сделаться казачьей царицей, а также каменный ”дворец” Пугачева, где он останавливался, наезжая из-под осажденного Оренбурга. Особая атмосфера  заповедной части города, сохранившаяся, кстати, в некоторой степени до сих пор, захватила писателя.  На  следующий  же  день  после  посещения   куреней   (11 июля) он писал матери: «Я бываю сам в городе часто на велосипеде. Вчера, между прочим, снял фотографию с дома Пугачева и его ”царицы”. По-видимому, дома, несомненно, подлинные, очень старые, характерной постройки».
О значении каждого нового “открытия” красноречиво свидетельствуют очерки. Короленко “меблирует”, обживает художественное пространство будущего романа, выдвигает гипотезы, “примеряет” образы и детали, не упуская при этом ничего из того, что щедро дарит действительность.
       Писатель не ограничился изучением одной лишь городской стороны жизни казаков. Широкий размах народного движения, охватившего весь край, потребовал от него расширить исследуемое пространство. Так родилась идея поездить по станицам, понаблюдать казачий тип в разных обстоятельствах, пристальнее всмотреться в природу этих мест. Кроме того, следы многих исторических событий, как связанных с далеким прошлым, так и недавнего времени, вели туда же. У Короленко созрел план проехать вверх по Уралу до Илека. А после того, как 20 июля он побывал в станице Круглоозерной, именуемой в просторечии Свистуном, идея о таком путешествии завладела им целиком. В письме к матери он писал: «Вчера почти 1/2 дня провел в казачьей станице, окруженный самыми типичными уральцами-раскольниками... Этот день в Свистуне  (так называется слобода) объяснил мне не меньше, чем, может быть, неделя чтения источников». Однако осуществить  замысел удалось не сразу. Незнакомому с местностью и обычаями станичников писателю требовался попутчик. Таковым стал для него учитель с хозяйской фермы, природный илецкий казак Макар Егорович Верушкин. Экспедиция началась 26 июля. Предполагалось посетить казачьи станицы: Трекино, Гниловскую, Рубежку, Требухи, Январцево, Кирсанов, Иртек, Илек. Отдельные дорожные впечатления мы найдем в  письме Короленко к матери: «По станицам я разыскиваю стариков. Находятся лет по 90. В одном месте нашел 110-летнюю старуху «Душарею» (т.е. Авдотью), которая, впрочем, уже оглохла и ослепла. Вобщем, все-таки вижу и записываю очень много интересного, и многое выясняется такое, чего никак и не подумал бы без этой поездки». Последнее замечание особенно важно для оценки значимости предпринятой поездки. Она не только дала в руки писателю богатейший материал, но и позволила найти ответы на важнейшие вопросы, связанные с образом предводителя восстания, загадочной верой казаков в «набеглого царя». Собранные материалы почти целиком использованы в очерках. Кроме сюжетообразующей роли, они выполняют и важную композиционную функцию, связанную со спецификой жанра путевого очерка.
       Особо следует сказать о работе В.Г. Короленко с документами о Пугачевском восстании, хранившимися в Уральском войсковом архиве, так как некоторые обстоятельства и характер ее позволяют более глубоко и детально проследить истоки своеобразного стиля анализируемого нами произведения. Посещение архива началось уже в первые дни по приезде в Уральск и с перерывами продолжалось до самого отъезда писателя. Несмотря на трудности, связанные с изучением старинных документов, на значительные затраты времени, Короленко, по словам Н.Г. Евстратова, этим занятиям «отдавался с увлечением и страстью». Уральский войсковой архив хранил ценнейшие материалы по истории края, в том числе и связанные со следствием по делу пугачевцев.  Ученый-краевед Н.М. Щербанов приводит имена профессиональных исследователей  (историк, профессор Н. Ф. Дубровин) и просто любителей старины (офицер А.Н. Рябинин, краевед А.Б. Карпов), выпустивших солидные сочинения об Уральске и уральцах, опираясь на казачий архив.
       Судя по единственной сохранившейся описи, в его фонде имелись «Грамота царя Михаила Федоровича 1621 года, данная на право рыбной ловли по реке Волге», «Копия с грамоты Петра Первого 1720 года о наряде яицких казаков в поход против шведов», «Собственноручный рескрипт императора Павла Первого... о назначении подполковника Бородина в уральские войсковые атаманы и производстве в полковники» и др. В.Г. Короленко – один из первых исследователей такого высокого ранга, серьезно заинтересовавшийся этими богатствами. Многие из найденных им сведений не были известны даже ученым и представляли новую страницу в истории Пугачевского бунта. Своими открытиями писатель делился с женой. В письме от 17 августа читаем: «...нашел факт, еще кажется никем не оглашенный: после казни Пугачева среди казаков разнесся слух, что казнен Пугачев, донской казак, а «настоящий» содержится в Уральске под именем казака Заметайлы, которого очень  боятся и выпускают часто из-под караула». Этот мотив включен в «Пугачевскую легенду на Урале» в несколько переработанном виде: «Известно.., что вскоре по усмирении, начальство было встревожено появлением якобы вновь Пугачева, под именем Метлы или Заметайла. Но это оказался простой разбойник, жалкая пародия, в которой не было ничего, что бы могло действительно расшевелить усталое народное чувство». На первый взгляд автор всего лишь переставил акценты, дал оценку любопытному факту. Но это, в конечном счете, привело к трансформации исходного фольклорного жанра. В письме к жене очеркист приводит слух, развивающий мотив бессмертия легендарного героя Петра Третьего на бытовой “реалистический” лад. В нем особенно примечательна концовка, ясно выражающая позицию народа: содержат, очень боятся,  выпускают часто из-под караула. Под вполне объяснимой недоговоренностью молвы скрывается вера в силу “избавителя”, все еще способного внушить страх официальной власти. В интерпретации Короленко главный устно-поэтический импульс утратился: начальство у него только встревожено (единственный отголосок слуха, сохраненный в тексте). Что же касается строгой однозначной оценки Заметайлы, то она сухой категоричностью полностью обескровливает живой слух. Такой авторский ход продиктован стилистико-композиционными установками жанра исторического очерка: приближенный к научному тип речи, усиленная аналитичность повествования.
       Объем работы, выполненный писателем за время творческой командировки на Урал, впечатляет. По собственному признанию, он «прочитал и сделал выписки из восьми огромных архивных дел (по 500 – 600 страниц)». Это стало возможным благодаря совершенной организации самого творческого процесса, чему Короленко всегда уделял большое внимание. Принципы же работы с архивным материалом сложились у него в Нижнем Новгороде. Выработанная методика включала два основных правила: «тщательная фиксация основных черт документа» и эффект повторяемости, типичности мелких дел, когда «каждое из них становится в ряд других, приобретая истинный смысл и цену, дополняя общую картину какой-то новой чертой, освещаясь чертами прежних». (Фортунатов Н.М.)
       Архивные выписки заносились в записные книжки, перемежаясь конспективными набросками отдельных сцен, здесь же накапливались рожденные под впечатлением читаемых материалов выразительные детали, штрихи к будущим картинам. Все это Короленко относил к категории «мотивов», подлежащих дальнейшей тщательной разработке. Один из разделов озаглавлен «К женитьбе Пугачева». В нем собраны интересные сведения об Устинье, приведен набросок диалога атамана с кем-то из приближенных казаков по поводу предстоящей свадьбы:
« – Мы не басурманы. Закон воспрещает.
   – А я скажу: не воспрещает.
   – Как так? 
   – А вот как: с женой я разошелся давно, – больше десяти годов живем розно, – а закон разрешает после развода жениться через семь лет… Цари не простые люди, не связаны законом, цари сами закон…». 
       По всей видимости, автор предполагал всесторонне развить эту сюжетную линию с опорой на серьезные исторические данные. В «Пугачевской легенде на Урале» Короленко приводит все фольклорные мотивы, объясняющие причину женитьбы «набеглого царя» (их четыре). Они почерпнуты из записей И.И. Железнова. Однако в приведенном отрывке использовано только два: «царям закон не писан» и «закон дозволяет жениться после семилетней разлуки». Возможно, оставшиеся два мотива, связанные непосредственно с образом Екатерины, писатель посчитал неуместными в качестве аргументов «набеглого царя», поскольку они опирались не на “закон”, а на чувства (оскорбленное мужское самолюбие, желание мести и др.).
       Просматривая документы о казачьих волнениях в предпугачевские годы, писатель обращает внимание на масштаб и серьезный характер столкновений, из-за которых погибли генерал-майор Траубенберг и атаман Тамбовцев. Тщательно конспектируются также все детали подавления мятежа генералом Фрейманом. Доказательством изощренной жестокости победителей стали списки казаков, подвергнутых телесным наказаниям. Они переписаны целиком. Все эти факты, художественно обработанные и переосмысленные, вошли во второй очерк. В композиционном плане они представляют собой историческое отступление, существенно дополняющее этнографическую картину из современной жизни уральцев. При этом сведения из истории играют подчиненную роль по отношению к образам этнографического плана,  выступающим своеобразными «скрепами» в размышлениях автора. Такой «скрепой» становится местная достопримечательность – учуг. Именно на его фоне проходят  яркие события «ожесточенной тяжбы» с купцом Гурьевым за Урал и  рыбные промыслы. Однако в выбранном автором способе подачи материала прослеживается строгая логика. Причины большинства крупных исторических событий, по его мнению, следует искать в особенностях общинного жизнеустройства казаков, всего их уклада. Это касается и пугачевщины, о предыстории которой автор подробно рассказывает в связи с учугом. По версии писателя, основанной на документах, источник возникновения затяжного конфликта между простыми казаками и «старшинской стороной» – непрекращающиеся злоупотребления старшин, использовавших любую возможность для незаконного обогащения. Особенно болезненной была реакция на воровство, когда дело касалось исконных прав и обязанностей казака или общины в целом. Одним из таких обязательств считался налог на улов, изначально объясняемый необходимостью уплатить правительству долг за пользование «золотым дном» Яика и, в конце концов, превратившийся в источник доходов для чиновников. В. Г. Короленко сжато описывает «дипломатические шаги» потерпевших уральцев и жестокие, репрессивные меры бессильного найти правых и виноватых на далекой окраине Петербурга. Итог этого правдоискательства глубоко закономерен. «Люди, боровшиеся с заведомым хищением, – делает вывод писатель, – оказывались бунтовщиками, а заведомые воры усмирителями... Царица то обещала унять воровство атаманов, то приказывала усмирять ограбленных и награждала воров». Таким образом, почва для появления народного заступника была более чем тщательно подготовлена. Следует заметить, что творческая задача по использованию данного материала не исчерпывается перечисленным выше. Чередуя исторические сведения со сценами из современной действительности, писатель тем самым ставит их в один причинно-следственный ряд, история «оживает» в современности, былое «бунтарство» проявляется снова, как только затрагиваются «права» «сурьезного» войска. Это подтверждается эпизодом с учужным казаком, следующим непосредственно за историческим отступлением.  
       Еще один способ использования В.Г. Короленко архивного материала –  включение его в развернутые этнографические описания. Композиционная роль документального и фольклорного материала при этом меняется. Исторические факты выступают в роли попутных замечаний, либо смысловых центров, и к ним сходятся  все нити повествования. Например, говоря о значении багренья в духовной и интеллектуальной жизни уральской общины, Короленко замечает: «В старину всякая смута зарождалась в этих походах. Пугачев тоже собирался «объявиться» на плавне, но старшинская сторона и осторожный Симанов отменили тогда осенний лов».  
       Порой документальные сведения переплетаются в повествовательной ткани очерков с устными рассказами бывалых казаков, с историческими преданиями и слухами. Таким образом писатель добивается очень важного для него эффекта: прошлое и настоящее сливаются в яркую гармоничную картину и перестают восприниматься обособленно. Сама фактура художественного текста начинает подсказывать автору "неверные" положения, облегчает выстраивание общей концепции. Рассказывая о старинном уральском обычае отводить первый участок реки для презента (рыбного подарка к царскому столу), Короленко выстраивает материал по принципу “от общего к частному”. Подготовив читателя емким экскурсом в историю явления, он приводит выразительную сценку из жизни, подтверждающую изложенные перед тем обобщенные сведения: «Однажды…была отряжена депутация к одному из атаманов, с просьбой передать распоряжение презентом в руки войсковых уполномоченных. Положение атамана было щекотливое. Он вышел из затруднения при помощи патриотической риторики:
– Кто меня сюда назначил? – спросил он у депутатов.
– Известно, кто, ваше-ство. Наказных атаманов назначает государь император.
– Вот видите. Государь доверил мне все войско. А вы не хотите доверить такого пустяка. Значит, вы идете против царской воли…» 
       Желая подчеркнуть злободневность описанного, очеркист делает сноску: «Писано в 1901 году». Устный рассказ, очевидно, воспроизведенный по памяти, сохранил отдельные узнаваемые элементы фольклорного источника: сказовый зачин, характерную манеру казачьих “политичных” речей, само ролевое исполнение. Вместе с тем он органично вплетается в “авторский” текст благодаря сжатости, лаконизму.
       Наиболее выразительные документы вводятся В.Г. Короленко в очерки в виде цитат. В этом случае писатель выбирает настолько яркие и эмоционально насыщенные эпизоды, что они существенно дополняют «рассудительный» тон автора, так что давно минувшие события как бы начинают говорить собственными голосами. Иллюстрацией может служить «слезница» илецких казаков. Найденный среди жалоб и допросных листов, этот уникальный образец письменного народного красноречия  конспективно изложен Короленко в записных книжках. В  двенадцатый очерк, живописующий перипетии борьбы уральской и илецкой общин за пользование земельными и водными ресурсами края, вошли лишь две цитаты из «послания»:
       «Указами войсковой канцелярии и войску… велено всех казаков вравне удовольствовать как рыбными ловлями, так и прочими припасами, а они (яицкие казаки) не только припасами не довольствуют, но и к рыбным ловлям в равенство свое не допущают. Також пороху и свинцу илецкой станице ниоткуда не определяют, отчего им, илецким казакам, и при воинском случае быть невозможно».

и

       «Когда же кто станет об этих обидах говорить, то, не давая суда, бьют мучительно, через которые их страхи уже и домов своих в печалех стали быть лишены».

       Функция их двояка. С одной стороны, стиль илецкой жалобы оживляет повествование, с другой – служит документальным подтверждением рассказанного писателем. Не случайно автор делает сноску с точным указанием источника цитирования вплоть до страницы.   
       Воссоздать атмосферу далекой и смутной эпохи помогают также списки приговоренных к разного рода наказаниям с поименованием “официальных” титулов. Как уже говорилось, такие списки, особенно если они были связаны с «делом» о пугачевцах, Короленко копировал целиком. Частично один из них приведен в третьем очерке и дополняет рассказ о несчастной судьбе казачьей царицы. Это так называемый «придворный штат», детально описанный следственной комиссией. В нем мы найдем имена «”Устиньи Пугачевой”, содержавшейся “за выход в замужество за известного злодея, самозванца Пугачева, и за принятие на себя высокой фамилии”. Сестры ее Марьи Кузнецовой – “по обязательству сродством с беззаконным самозванцем”. Петра Кузнецова – “за отдачу дочери своей Устиньи Петровой за злодея Пугачева”. Семена Шелудякова – “за бытие в самозванцевой партии и за езду от самозванцевой жены к злодею Пугачеву по почте под Оренбург с письмами”. Устиньи Толкачевой – “за бытие при самозванцевой жене за фрейлину”. Старшинской женки Прасковьи Иванаевой – “за бытие у саозванцевой жены стряпухой”. И, наконец, молодого казака-подростка – “за бытие при называемом дворце в пажах”». На информативную функцию указывает сам автор: список дает возможность точно представить «придворное окружение» народной царицы. Но она не единственная. «Язык застеночных протоколов» помогает глубже ощутить бесчеловечность и формализм эпохи, далекой от понимания «трогательных оттенков трагедии женского сердца».  
       Некоторые документы по следственному делу Пугачева сразу складывались в «мотив» к будущему роману. Таковым стала выписка из указа графа Панина от 25 августа 1774 года, озаглавленная «Жестокость Панина». В ней перечислены бесчеловечные казни, ожидающие бунтовщиков. Выделяются своим изуверством четвертование с последующей демонстрацией тел у проезжих дорог и «вешение за ребро». Мотив этот использован в «Пугачевской легенде на Урале» для объяснения судьбы «пугачевского» фольклора как в России, так и на Урале: «Устное предание о событиях, связанных с именем Пугачева, разделилось: часть ушла вглубь народной памяти, подальше от начальства и господ, облекаясь постепенно мглою суеверия и невежества, другая, признанная и, так сказать, официальная, складывалась в мрачную аляповатую и тоже однообразную легенду». Таким образом В.Г. Короленко при помощи архивного материала готовил канву для  будущей работы. «Мелочи и крупные факты действительных событий, – писал он жене из Уральска, – все более и более выясняются. Это, конечно, именно только канва, своего рода рамка, на которой придется вышить свой узор. Но некоторые детали уже теперь просятся на бумагу почти в готовом виде». 
       Подводя итоги нашим наблюдениям над особенностями творческой лаборатории писателя и способами обработки им фактического материала, следует подчеркнуть, что сочетание исторических документов, устно-поэтических произведений и жизненных наблюдений не частный прием, а стилевая основа уральских очерков. Эти разнородные источники «как бы переплавлялись в творческом воображении писателя, – замечает А.Н. Евстратов, – обретая новое художественное качество». Использование разностилевых текстов и их элементов  не приводит к стилевому разнобою, напротив, писателю при каждом новом варианте такого “синтеза” удается решать важные творческие задачи. Нельзя не согласиться с исследователем, что по большому счету мастерское сочетание научного и художественного начал в познании действительности (особенно же исторических ее аспектов) позволяли очеркисту «добиться органичного единства исторической и художественной правды». 

3. «Мой “Пугачев” подождет…»

       Несмотря на значительный материал, собранный В.Г. Короленко, на устойчивый интерес к теме и явное воодушевление, с каким шла подготовительная работа, роман о «набеглом царе» так и не был написан. Исследователи выдвигали несколько версий, объясняющих эту творческую неудачу. Одна из самых распространенных  высказана дочерью Владимира Галактионовича С.В. Короленко в ее воспоминаниях об отце: «Этому было много причин, так часто уводивших отца от художественной работы к публицистике и газетным статьям. Работа над романом была отодвинута собственной ролью отца как участника исторических событий 1905 и последующих годов». Но не только близкое окружение видело главную причину в чрезмерной увлеченности писателя общественной деятельностью и журналистикой.  Такого же мнения придерживается, например, Георгий Миронов, автор известной биографической книги о В.Г. Короленко.  Подтверждается данная версия и фактами из более ранних периодов творчества, особенно мировоззренческим и творческим кризисом 90-х годов, суть которого сам  Короленко определил в письме к брату Иллариону. «Репортерски-писательское отношение к жизни», инстинктивная приверженность «боевой части литературы» и пугали его своей «мелочностью», и в то же время отвечали внутренним потребностям как художника и гражданина. Последнее, судя по биографическим данным, обычно одерживало верх.
       Вторая, не менее распространенная версия объясняла неудачу с романом особенностями творческого дарования очеркиста, нашедшего  выражение в «малых эпических формах». Ее придерживался Н.К. Пиксанов. 
       Е. Балабанович полагал, что работа над «Набеглым царем» оборвалась «в связи с замыслом нового автобиографического литературного труда [имеется в виду «История моего современника» – С.Ф.], которому посвящены последующие годы жизни писателя».
       Н.Г. Евстратов видел причину в возникших по ходу работы «затруднениях» с определением «самой концепции романа и трактовкой его главного героя». В исследованиях более позднего времени появляются иные версии.  Н.М. Щербанов, к примеру, считает, что «для большой исторической эпопеи у писателя не хватало материала», так как «почти весь подготовленный материал касался преимущественно событий, происшедших в Яицком казачьем войске».  Думается, что каждая из приведенных версий справедлива в каком-то определенном отношении, но является решением не всей проблемы в целом, а лишь одного из ее аспектов. По всей видимости, причины того, что роман «Набеглый царь» так и не был написан, следует искать в особенностях писательского мировоззрения, в самом замысле. Как уже говорилось выше, мысль о создании крупного исторического полотна о Крестьянской войне 1773-75 гг. возникла под влиянием вполне конкретной исторической ситуации: кризиса народнического движения, отчуждения интеллигенции от народа, потери веры в его духовную мощь. Короленко никогда не был историческим романистом и становиться им не собирался. В жанре исторического романа его привлекла перспектива ярких аналогий с современностью: «ощущение прошлого в настоящем» являлось одной из существенных черт короленковского мировосприятия и действенным элементом поэтики. Этим объясняется и выдвижение на первый план молодого офицера Василия Скаловского, приверженца просветительских идей. Тандем героев не мог быть случаен. Судя по тому, как рационалистическая просветительская мысль могла отнестись к стихии народного бунта, стремившегося к построению анархического миропорядка, соединить этих героев оказалось не просто. Поэтому  Н.Г. Евстратов, безусловно, прав, говоря о концептуальных «затруднениях» Короленко. Однако «затруднения» заключались, конечно, не только в сложностях технического порядка. Для писателя оказался важнее высший смысл того «прозрения», что ожидало интеллигента Скаловского.  Он виделся писателю в идее единения с собственным народом, в осознании себя его неотъемлемой частью. Но многочисленные жизненные наблюдения  не давали почвы для подобного рода иллюзий. Писатель почувствовал, что не имеет морального права (а что значил подобный внутренний запрет для Короленко!) пользоваться авторитетом истории и утверждать в умах  читателей «ложные» надежды. И хотя, действительно, как отмечают многие ученые, сбор материала продолжался еще долго, вплоть до 1915 года, только едва ли это можно объяснить его нехваткой. Знание Короленко XVIII-го века поражало историков, находки часто становились открытиями, да и скрупулезность прозаика, подтвержденная творческой жизнью, не позволяет думать, что его могли остановить какие-то “пробелы” в фактах. Логичнее предположить, что угас интерес к теме под влиянием совершавшегося в России. Изжила себя идея, лежавшая в основе первоначального замысла, погас высший смысл задуманного, и остался лишь художнический интерес к материалу, который время от времени  возвращался, пока совершенно не закрылся грандиозными событиями нового века. Таким образом, как только история потеряла ощутимую связь с современностью, замысел на самом деле стал перерастать в классический исторический роман, и Короленко почувствовал «чужеродность» новой формы своей творческой природе. Об этом письмо к М.Е. Верушкину, написанное в 1905 году. Объясняя задержку в работе надпроизведением, появления которого уральцы ждали с особым трепетом, писатель отмечает: «У нас тут то же, что по всей России: недовольство, брожение, вспышки... Мой «Пугачев» теперь не двигается – не до того, и еще некоторое время подождет...» Итак, сама жизнь обескровила яркий и сильный замысел, переведя его в разряд бесперспективных. 
       Нельзя не согласиться с Н.М. Щербановым, что «Набеглый царь» мог бы стать «новым словом в русской литературе о Пугачеве». Однако собранные писателем материалы не пропали даром. Уже вскоре после возвращения из Уральска в Полтаву он начинает работать над циклом очерков «У казаков» и «Пугачевской легендой на Урале». Замысел этих произведений возник еще в самый разгар уральской поездки.  В июльском письме к матери читаем: «Кажется, кроме повести из времен Пугачева..,  – набросаю путевые заметки о современном Яике и казаках... Много здесь очень своеобразного, самобытного, такого, чего нигде более нет. Народ очень интересный». О том, насколько увлекла писателя эта работа, свидетельствует письмо к Н.К. Михайловскому от 3 сентября 1901 года: «Я теперь работаю над впечатлениями своего путешествия у казаков и работаю с удовольствием. Точно опять еду по станицам и беседую с казаками». Очерки писались под сильным впечатлением от поездки, что ощущается в общем эмоционально приподнятом авторском тоне повествования. Работа шла довольно результативно, так что уже к сентябрю 1901 года очерки были завершены. В.Г. Короленко решил напечатать их в журнале «Русское богатство», где они и появились в №№ 10,11,12. Исключение составляет исторический очерк «Пугачевская легенда на Урале». Изначально автор предполагал сделать его четвертой главой «У казаков», но в последний момент изъял из уже готового к печати произведения. Публикация состоялась  лишь после смерти писателя в 1922 году. Причина, скорее всего, коренилась в ревнивом отношении Короленко к историческим находкам. В одном из писем к жене, характеризуя собранный материал, он замечает: «...данные совершенно новые, очень интересные, и выписки... годятся прямо в исторический журнал. Но я пока не отдам: пусть лучше в моей повести, романе, исторической хронике или как еще будет называться, –  появятся эти данные в виде картин впервые». Остается неясным назначение оставшейся в рукописном виде главы «Обратный путь бухарской стороной. –  Карачаганакский базар. –  Волостное правление. –  Отражение миссионерской ревности в Зауральских степях. –  Молоканский поселок». По мнению Н.М. Щербанова, она могла бы стать одной из лучших глав цикла. Исследователь объясняет решение писателя «цензурными соображениями». 
       Очерки «У казаков» были высоко оценены литературным окружением писателя. Особенно ценно в этом плане мнение столь взыскательных художников слова, какими были Л.Н. Толстой и А.П. Чехов. В архиве Ф.Д. Батюшкова сохранилось высказывание последнего о данном произведении: «Я очень люблю Короленко и досадую, что Толстой не может освободиться от предубеждения. Вы знаете –  это все по поводу недосмотра о луне в Пасхальную ночь [имеется в виду рассказ В.Г. Короленко «В ночь под светлый праздник», у которого было и другое заглавие – «Страстная суббота» –  С.Ф.]... Сущий пустяк, а старик обобщает. Но теперь уже начинает сдаваться. Особенно после «У казаков»: чудесная вещь, особенно сцена в трактире «Плевна». Обращает на себя внимание реакция Л.Н. Толстого, стоящая, пожалуй, самой лестной похвалы. Высоко отзывался об очерках и сам Батюшков, называя их «одними из лучших в серии повествовательно-бытовых описаний нашего автора». Тем не менее, по большому счету они остались почти незамеченными как читательской аудиторией, так и собратьями по перу. Это объясняется тем, что очерки вышли в условиях «преобразившегося исторического времени». (Келдыш В.А.)  Изменилась общелитературная ситуация начала века, захваченная  бурным развитием русского модернизма. Былой авторитет реалистической школы на какое-то время падает. От реализма уже не ждут крупных художественных открытий, да и самый жанр путевого очерка с его фольклорно-этнографическим аспектом воспринимается как давно себя исчерпавший. Немалую роль в судьбе произведения, видимо, сыграл и статус предтечи, пролога к большому роману. Все это определило и последующее отношение к циклу уже со стороны историков литературы. В нем видели «краеведческий материал», «местную тему», игнорируя слишком явные связи с общерусским культурно-историческим процессом. Негативную роль сыграло и отношение к самому уральскому казачеству, вокруг истории и культуры которого  исподволь создавалась атмосфера умолчания, постепенно ведущая к полному забвению. Например, в «Казачьем словаре-справочнике» А.И. Скрылова, Г.В. Губарева, вышедшем в 1966 году в США, уральцам посвящено всего несколько страниц. Сегодня, когда эти гласные и негласные запреты сняты, мы можем увидеть одно из лучших произведений В.Г. Короленко в жанре очерка именно как яркое литературное явление, открывающее богатейшие возможности для исследования литературно-фольклорных связей зрелого писателя, особенностей его творческого метода в период, когда он достигает  высочайшего мастерства.

С. С.




125413 г. Москва, улица Фестивальная, дом 46, корпус 1
Телефон: +7(495)453-8105, факс:+7(495) 456-3580, электронная почта: cbs2sao@yandex.ru

Яндекс.Метрика


Правительство города Москвы Департамент культуры города Москвы Префектура САО города Москвы Централизованная библиотечная система
северного административного округа


Разработка сайта